«Мне очень надоела бесконечная ирония»

Выпускник мастерской Юрия Бутусова в ГИТИСе Илья Зайцев готовит к постановке в Омском ТЮЗе спектакль по повести Ф. М.Достоевского «Село Степанчиково и его обитатели» (16+).

О кино, канале «Культура» и первом театральном потрясении

– Как вы пришли в режиссуру? С чего начался ваш театр?

– В профессию я пришел витиевато. В пятом классе у меня появилась привычка после школы смотреть фильмы – просто все подряд. Тогда я и решил, что хочу быть кинорежиссером. Почему не актером? Наверное, сразу понял, что актера из меня не выйдет, или просто казалось, что режиссером быть круче. Я вырос в Новосибирске и театром особо не увлекался. Семья у меня напрямую не связана с культурой, но родители всегда были в контексте. Мама постоянно смотрела канал «Культура» – для меня это был главный фон детства. Многие фильмы я так и смотрел: трехминутными фрагментами, останавливаясь в дверях ее комнаты. А первое сильное театральное впечатление связано со спектаклем моего будущего мастера Юрия Николаевича Бутусова. В десятом классе я приехал в Москву погостить к старшему брату, и он повел меня в Театр Вахтангова на «Бег». Тогда я вообще не знал, кто такой Бутусов. Помню, спектакль заканчивается, я невероятно радуюсь, выхожу к друзьям брата в ожидании, что сейчас мы пойдем гулять, и тут выясняется, что это антракт. Но парадокс в том, что после спектакль продолжил во мне жить. Я ловил себя на том, что постоянно возвращаюсь к нему мыслями. Наверное, это и стало первым иррациональным толчком к профессии. Для меня до сих пор самое ценное в театре – не сиюминутное воодушевление в зале, о котором ты забудешь через пару дней, а способность спектакля оставаться с тобой за пределами сцены.

– Именно поэтому вы потом пошли в ГИТИС к Юрию Бутусову?

– Сначала я с треском провалился во ВГИК на кинорежиссуру. После этого стал поступать вообще везде, пробовался даже на актера в ГИТИС, но и там слетел. В итоге поступил в РГГУ на историка. В университете обнаружилась театральная студия. Там во мне что-то перещелкнуло. Кино всегда казалось мне очень тяжеловесной, трудоемкой историей, завязанной на деньгах и сложной организации. А в студии я вдруг почувствовал, что театр – это нечто невероятно подвижное и живое. Вы просто собираетесь в пустой комнате. У вас нет ничего, кроме двух палок и листка бумаги. И вдруг здесь и сейчас из этого рождается новый мир. Меня подкупила эта чистая условность.

О методе Юрия Бутусова и «отмене вчерашнего дня»

– Каково это – учиться у человека, чей спектакль когда-то перевернул ваше представление о театре? Что главное дал вам Бутусов?

– Поступление было невероятным: разгар пандемии, десять отборочных туров. Собралась потрясающая компания, мы с однокурсниками и педагогами до сих пор в очень близком контакте. Само обучение выходило далеко за рамки освоения прикладной профессии – ремесло и инструменты становились вторичными. Главным было соприкосновение с масштабом личности Юрия Николаевича, с его тотальной эмоциональной и интеллектуальной включенностью в окружающий мир. Он никогда не насаждал свое мнение. Наоборот, пытался идти от индивидуальности каждого из нас, стремился услышать, кто в каких октавах поет, и цеплялся за эти зерна. Он спокойно относился к тому, что на первых порах мы ему подражали, считал это полезным, но, как точно сформулировал мой однокурсник Иван Орлов, Бутусов учил нас слышать не его, а самих себя. И еще один важный урок: в театре необходимо разрушать рутину. Юрий Николаевич постоянно «отменял вчерашний день». Он не давал нам возможности удобно рассесться на том, что уже найдено.

О «Селе Степанчикове» и природе тирании

– Почему для постановки в Омском ТЮЗе вы выбрали именно повесть Достоевского «Село Степанчиково и его обитатели» (Проект реализован с использованием гранта, предоставленного ООГО «Российский фонд культуры»)?

– С повестью Достоевского я пытался работать еще в ГИТИСе, когда у нас шел год Федора Михайловича. «Село Степанчиково» выбивается из общего корпуса текстов Достоевского своей тональностью, оставаясь при этом частью его вселенной. В институте я пытался делать по нему отрывки, но совершенно безуспешно.

– Чем вам так интересен Фома Фомич?

– В нем заложен мощнейший парадокс, кипучая смесь. Он одновременно и шут, и диктатор. Маленький человек, который отчаянно стремится в вышину. Конечно, проще всего свести его к плоскому образу манипулятора, глупца и откровенной дряни. Но мне интересна его амплитуда: как что-то потенциально высокое в нем парадоксальным образом спаяно с подзаборной низостью, с мышиной суетой. Он ведь сам в какой-то момент спрашивает: «Кто я – человек или последнее из насекомых?» Это человек, сжигающий сам себя мизантропией. А за счет его шутовской природы ты никогда до конца не понимаешь, серьезен он или кривляется. Шутовство снимает пафос. То, что всё это умещается в одном герое, выводит его за рамки обычного бытового персонажа.

– В вашем спектакле Фому Фомича играет актриса Анастасия Шевелёва. Почему вы решились на такой кастинг?

– У Достоевского Фома Фомич — пятидесятилетний плюгавый мужичок. Это невероятно униженный человек, в котором когда-то раздавили, опустили мужское начало. Но при всей мерзости его поступков в нём есть что-то высокое и тонкое. Мне показалось, что актриса в этой роли поможет взглянуть на героя под неожиданным углом и даст образу нужный объем.

О сценическом решении и утраченном рае

– Как устроено пространство спектакля, в котором существует этот герой?

– Над спектаклем мы работали большой командой: сценограф Мика Сагаян, художник по костюмам Аня Горина (мы учились параллельно в ГИТИСе), драматург Лиза Булаева и технолог Лев Долгин. Мы несколько месяцев искали ключи к пространству, нам хотелось добиться его двоякости, фантастичности. Степанчиково – это место из светлого детства. Место, где тебя любили, где нет порока, насилия и жестокости. Сам полковник Ростанев по своему взгляду на мир – большой ребенок, идеалист, мягкий и наивный.

– Насколько то, что вы придумываете за столом с художниками, меняется, когда вы выходите к артистам?

– Когда ты сидишь у себя на кухне и воображаешь нечто абстрактное в голове – это одно. Потом ты приходишь в театр, встречаешь живого артиста, с его собственной природой и персоной, и твой замысел неизбежно трансформируется. Иногда режиссерам бывает грустно прощаться со своими кухонными фантазиями, но мне, наоборот, безумно интересно наблюдать, как спектакль складывается непосредственно в процессе репетиций.

– Вы придерживаетесь жанра комедии?

– Кто-то из коллег мне однажды сказал, что называть спектакль комедией очень опасно: это сразу звучит как претензия. Вдруг в зале никто не засмеется? Назовешь «драмой» – и ты на безопасной, нейтральной территории. Но мы решили рискнуть. В конце концов, есть же понятие «человеческой комедии». Повесть Достоевского на бумаге – смешная. Сложность в том, что когда актеры начинают произносить этот текст вслух, юмор часто улетучивается. Чтобы смех сохранился на сцене, по отношению к материалу нужно найти правильную дистанцию. Вообще, для меня не так важен жанр, как внутреннее содержание. Если цель – просто посмешить, мне это неинтересно. Но если через юмор человек метит во что-то большее, смех обретает совсем другой вес.

О выбитом из-под ног стуле и усталости от иронии

– Приходя в театр как зритель, вы способны отключить в себе режиссера?

– Это случается нечасто, но если происходит – это счастье. Полгода назад я смотрел в Санкт-Петербурге «Макбет. Кино» (Театр им. Ленсовета) своего мастера, Юрия Бутусова. Первые двадцать минут я сидел, как типичный режиссер: умничал про себя, подмечал приемы, а потом в одну секунду из-под меня просто выбили стул. Я оказался в невесомости. Мне стало абсолютно плевать на приемы, я превратился в соучастника. Чтобы это произошло, в спектакле, помимо интеллектуальной конструкции, должно быть мощное эмоциональное содержание. То, что Юрий Николаевич называл «сердечным включением».

– Вы выпускаете спектакль в ТЮЗе, куда придут подростки – люди немногим младше вас. Какой разговор вам бы хотелось с ними вести?

– Сложный вопрос. Главное – это должен быть разговор на равных, без всякого морализаторства. Проблема в том, что мы живем во время глобальной иронии. Иногда кажется, что эта эпоха вот-вот пройдет, но она никуда не уходит. И как сквозь эту тотальную иронию – и чужую, и свою собственную – пробиться к чему-то настоящему, я пока не знаю. Но, честно говоря, мне эта бесконечная ирония ужасно надоела. Надоела в окружающих и в самом себе. Сегодня очень хочется не бояться быть открытым. Хочется верить, что это еще возможно.

Лидия Якушина, фото Омский ТЮЗ/Мария Верес